Скорее всего, Бродский действительно поддерживал с Клячкиным приятельские отношения и уважал его как человека с известной гражданской позицией, но, как только речь зашла о творчестве...
Впрочем, время от времени оттуда, из профессиональных миров, к нам нисходят те или иные деятели, легко всех побеждают и уходят обратно. Так, на Всесоюзном фестивале в Киеве появился студент Литинститута имени Горького Н. Штромило, а на Грушинском фестивале дважды (в разницей в несколько лет) сначала на «Гитаре», а потом на «Втором канале» — Ю. Михеева, выросшая в первоклассном челябинском театре «Манекен». Почему они побеждают — понятно. А обратно возвращаются потому, что претендуют на серьезность занятий своим делом и понимают, что должны находиться там, где их плотно «прессуют» коллеги; там, где, как сказал бы Кэролл, надо довольно быстро бежать, чтобы хотя бы оставаться на месте.
Есть и другой путь — окопаться в поле авторской песни и, не напрягаясь, собирать в житницу. Этот путь, мне кажется, выбрал все тот же молодой и одаренный автор-эстет. Тот, кто знаком с тусовками талантливых молодых журналистов и литераторов, скорее всего, согласится со мной, что там он был бы, максимум, равным среди них. Разумеется, там же можно найти некоторое количество ребят, неплохо сочиняющих музыку, и соответственно пишущих песни, но не столь благоговейно относящихся к песенной стороне своего творчества.
Итак, упрямо утверждаю, что в трех «поджанрах» мы повторяем «зады» профессионалов, в значительной степени эпигонствуя.
И только «личностная» песня уникальна как явление в песенном мире, потому что ее любителю гарантирована встреча с необычной, интересной Персоной, реализующей себя через песню. Во многих других сферах искусства такой гарантии нет; личностная неповторимость скорее всего должна восприниматься, как «бонус», бесплатный и неожиданный дополнительный подарок. К примеру, певец Лев Лещенко, сам по себе, в общем-то, никакой, но довольно приятный внешне — это то, что эстрадная песня гарантирует. Модного в свое время Вадима Мулермана без подсказки, похоже, никто уже не вспоминает, а если и да, то лишь как исполнителя характерной дуловской песни про хромого короля. А Марк Бернес, помимо серьезных исполнительских достоинств (музыкальность, артистизм), является носителем и неповторимых черт личностного обаяния. С точки зрения чистого исполнительства, театра константа индивидуальной неповторимости — вредное качество: актер во плоти (лицо, голос, пластика) должен являть собой лишь средство реализации творческих задач, зачастую противоположных. Неизменность его имиджа резко снижает диапазон творческих возможностей, ареал использования.
Но именно узнаваемость, обаяние, естественность того же Бернеса или Утесова и в то же время харизматическая уникальность делает их персонами, вполне представимыми в сфере «личностной» авторской песни. Здесь слушателю не обещаны ни высокая творческая техника, ни зрелищность, ни общедоступность информации, ни сопричастность к высоким культурным сферам. Но гарантирована встреча с человеком неординарным, искренним, по-человечески привлекательным, мудрым, способным помочь найти ответ на важные жизненные вопросы.
Именно «личностность», «авторскость» Бернеса как исполнителя породила такой феномен как «песни Бернеса» — репертуар автора, не написавшего ни одной песни. Суть же в том, что они срослись с его личностью, став недоступными для других, включая самих поэтов и композиторов, их создавших. Так чего же он автор? Авторизации!
Продолжая эпатировать, утверждаю, что по-настоящему авторской считаю только «личностную» песню. Хотя понимаю, что «наши» «массовая», «исполнительская» и «творческая» песни отличается от аналогичных профессиональных, по крайней мере, тем, что зачастую в куда большей степени «авторизованы», отмечены печатью личности субъекта.
И все же «личностная» песня — действительно, в наибольшей степени, авторская, даже в отличие от «эстетской»: та, в основном, апеллирует к эстетическому опыту автора и достаточно равнодушна к прочим. Кроме того, «эстетская» песня требует от личности автора, в основном, креативные способности (сочинять на заданную тему). В пользу не-авторскости ЭП говорит и то, что взаимоотношение ее реализатора с аудиторией субъект-экспертные, задействующие в слушателе не столько личностный опыт, сколько общую образованность, эрудицию, натаску. В «личностной» же взаимодействуют уникальные Персоны (во всем объеме опыта) и реализатора, и слушателя.
Вообще же понятие «авторское» я считаю противоположностью «типовому», «стандартному». Авторское начинается там, где заканчивается типовое. Волшебство начинается там, где заканчивается все правильное, понятное, логичное, рациональное. Литература начинается там, где заканчивается «газета». Может быть, поэтому и приписывают авторской песне литературную, поэтическую основу как единственно «правильную», неизбежную, обзывая то «поэтической», то «бардовской». На мой взгляд, это не совсем справедливо, излишне категорично, неинвариантно, но понятно. Уму постижимо. Стало быть, простительно.
А впрочем... Литературная речь, собственно, и отличается от газетной своей неординарностью вплоть до «неправильности». Поэт А. Межиров в 14 лет писал:
Тишайший снегопад,
Дверьми обидно хлопать…
По-русски формально сказано несуразно. Но необычно, образно. Интуитивно понятно. А сколько понадобилось бы слов, задайся он целью высказаться «грамотно»!
И нам нравится.
Не случайно литературу считают инструментом познания человека. А неординарность речи — производная от нестандартности личности, что определяет «личностную» песню как таковую. Поэтому вернемся к определению АП, данному Л. Альтшулером, и поставим логическое ударение на слове «поэтической» — «музыкальное интонирование поэтической речи».
Кстати, декларацией «личностной» песни вполне можно считать строки Павла Когана из известной песни «Бригантина»:
«Надоело… “любить усталые глаза”…»
и
«Пьем за яростных, за непохожих…»
Кто знает поэзию Когана, согласится, что этот манифест отнюдь не случаен.
И еще о «поэтическом».
Бывает, речь иного барда страдает некоторым косноязычием, недостатком литературной техники и т.п. В каждом конкретном случае определение «кучи» по Г. Остеру — тянет на литературу или еще нет, — дело субъективное, но нередко все же заметно, с поэтической речью мы имеем дело, или не очень. О песнях искренних, контекстных, но сложенных неумело мы еще поговорим и назовем их множество иным именем. А сейчас вернемся ко встречам с бардами, которые поэты, то есть барды. И песни их, соответственно, «поэтические» или «бардовские». Неслабой стихотворной техникой обладал, например, тренер по фигурному катанию Ю. Кукин. Самоед, «личностник». Автор «авторской» песни.
А песня В. Пупкина на стихи А. Пушкина — авторская? Поэтическая? Формально — да, ибо всякая песня на стихи, которые стихи, а не рифмованый пипифакс, имеет право называться поэтической. А вот авторская или нет — отдельный вопрос (посему не стоит торопиться называть ее и поэтической в случаях, когда два этих слова трактуются как синонимы). Если музыка уникальна, конгениальна и адекватна стихам и одновременно ее создателю, то — да, авторская. Если нет, скорее всего, это ремесленническая поделка; в ней, как правило, творческие приемы приметаны белыми нитками и являются типовыми. Стихи такую песню не вывозят. И тут впору снова вспомнить определение АП по Альтшулеру и поставить акцент на словах о «музыкальном интонировании»: у авторской песни на чужие стихи оно обязательно должно быть авторским.
А на свои?
Известны сентенции поэтов-снобов, мол, песня — нечто от лукавого, настоящие стихи в музыкальной подпорке не нуждаются.
По-человечески подобного рода заявление характерно для индивида, обокраденного Господом Богом по части музыкального развития, но стесняющегося в этом сознаться. Или просто ревнующего, опасающегося конкуренции. Однако дыма без огня не бывает. У некоторых одаренных поэтов процесс творчества загнан в подкорку; они не понимают, как рождается стих, и выдают сразу готовые гениальные строки. Как правило, исполненные звукописной музыки. Эта зоологичность, гормональность творческого процесса, чувственность его, вытесняющая составляющую от рацио, зачастую сопрягает в мозгу поэта стих с музыкой (которая суть штука тоже гормональная), но музыкой странной: поэт, читая стихи, воет. Имя этому явлению — прасодия.
Поэты природно более скромные, высиживающие свои творения на кончике копчика, порой стесняются в этом признаться и тоже воют, хотя оснований для этого нет. Просто так принято: не воешь — не пиит.
Промежуточным явлением между прасодией и песнью с развитой музыкой можно, видимо, считать песню на основе музыкальной «болванки», как у Галича, Высоцкого и кучи ранних бардов. Сложилась даже категория заскорузлых любителей АП, которые всё, что содержит более трех аккордов в аккомпанементе и интервалы более кварты в мелодии, объявляют ересью и, сидя в жюри, нещадно режут.
Это оборотная сторона темы о границах жанра: помните, мы пытались определять, что для чего — стихи для музыки или наоборот?
О всеобщем характере ценностной классификации
С тех пор, как появились вышеизложенные представления о типах и свойствах потоков в АП, неоднократно случалось наблюдать аналогии в других областях культуры и искусства — литературе, живописи и пр.
Держу в руках журнал «Огонек» № 14 за апрель

3 г. Идет разговор о роке. Андрей Архангельский пишет: «…Совершенно легитимным определением в печати стал уничижительный термин «говнорок», которым обозначают рок-музыкантов старой формации в газете «МК», в молодежных глянцевых изданиях, на прошлогоднем фестивале «Максидром»…». «Говнорокеры» огрызаются термином «рокапопс», имея в виду некое множество «новых рокерских». Архангельский продолжает: «…Произошли принципиальные изменения именно в сознании современного артиста: главной ценностью в поп-сообществе стало умение не Создавать, а Продавать. На этом фундаменте строится и вся идеология нового сообщества: поклонение некоему общему «позитивному настроению» и «адреналиновому выбросу энергии» потребителя (вспомним «Теорию информации» применительно к «ПТУшнику» — В.Л.), новояз песенных текстов, по смысловой упрощенности напоминающий язык SMS-сообщений, показной коллективный фетиш на словосочетания «качественная музыка», «профессионализм», «креатив», «дэд-лайн» и пр., категорический отказ от «русопятства», мода на «среднеполость» — андрогинность и гомосексуальность, любовь к экстремальным увлечениям и т.д. … (В нашей стране, так уж сложилось, слово «рок» в отличие от Запада преимущественно являлось характеристикой мировоззренческой, нежели музыкальной, что, по мнению «продвинутого» сообщества, надо срочно искоренять, чтобы не забивать обывателю голову всякими сложностями.) … Нынешний конфликт между попсой и роком (в русских значениях этих слов) — это не конфликт нового и старого внутри одной культуры, а борьба между двумя совершенно различными культурами. В конце концов говорить было бы не о чем, если бы «новая волна» смогла… противопоставить русскому року нечто эстетически новое, самобытное и ценное. Увы, за исключением двух-трех персонажей, рокапопс удивительно беззуб и однообразен. Вместо доморощенного «любительского» рока нам предлагают некую кальку с общемирового «расколбаса». … Рокапопс может быть формально сколь угодно современен, но в нем совершенно нет чувства. Нет внутреннего обоснования. У «говнорокеров» не было техники игры, зато у них было сердце. И знаете: я бы еще поспорил, какое из двух качеств для искусства важнее».
Аналогичные вещи в следующей статье говорит и Ю. Шевчук.
Заметим, что главные линии различий (а часто и конфликтов) здесь и далее проходят между «массовой» и «личностной» ветвями жанра. Хотя в том же роке Б. Гребенщиков видится представителем «эстетского» направления, но воспринимается ближе к «личностному», как это бывает и в авторской песне.
Это — рок, природный «сосед» АП. Но, оказывается, подобный расклад существует и в… клоунаде! В апрельской (2003) передаче по каналу «Культура» великий клоун Вячеслав Полунин характеризует свое искусство словами, одно в одно ложащимися на менталитет «личностного» творчества. И сетует, что один из лучших его учеников Делиев (помните «Маски-шоу»?) ушел в попсу, продает сомнительный, примитивный юмор. Даже тому, кто его не видел, достаточно сказать, что он остановился на «комедии положений». Это — смешно, когда упал или в морду тортом получил. Лакомство для «ПТУшника».
На место Полунина можно поставить М. Плисецкую, а на место Делиева — А. Волочкову, и станет видно, что подобный расклад существует и в балете. А Хворостовский и Басков?
И так практически везде в искусстве. И в литературе. И в живописи. Везде!
О мотивации творчества
В конце 70-х, почуяв нелады в бардовском цехе, самые разные деятели движения КСП интуитивно стали приписывать проблемы наплыву в жанр чуждых авторской песне людей. Не то, чтобы началась «охота на ведьм», но имели место попытки разобраться, так ли уж каждый, кто держится за гитару и имеет популярность в массах, может называться бардом. Короче, всяк на свой лад начал отделять овен от козлищ.
Т. и В. Кузнецовы, например, считали, что барды делятся на «эстрадников» и «камерников»; при этом явно симпатизировали вторым. Но непонятно было, что делать с балаганным, гротескным, но самобытным Луферовым и салонным, интимным, но до банальности благостным Дольским.
Я тоже в меру скромных возможностей поучаствовал в этой драчке, хотя некоторые, как сейчас кажется, не лишенные смысла догадки тогда не обнародовал.
А пришел я к делению бардов на «дляшников» и «потомушников».
К терминам можно придираться (делают это, как правило, те, кто на конструктивные идеи не горазд), а можно понять и условно принять для простоты общения.
Короче, по моему разумению, есть люди, пишущие «для» — для славы, заработка, самоутверждения; на заказ. А есть пишущие, потому что не могут молчать: нутро горит. И вовсе не всегда с целью осчастливить написанным весь мир, чего бы это ему (миру) ни стоило.
Самое интересное, что, когда я осознал существование потоков, три из них пришлись на «дляшников», а четвертый — на «потомушников». Угадайте, какой!
Не в мотивации ли творчества кроется особливость и уникальность «личностной» песни?
«Для» — посыл, импульс внешний. Он идет во многом от общества, его институтов, явлений и пр. Вот есть эстрадная песня — и я такую напишу. Совсем как настоящий композитор или поэт. Это не выдумка; мне знакомы эти мотивы по собственному детству. Тогда я знал, что можно делать вещи, неотличимые от «взрослых», и даже получать кое-какие дивиденды.
О том, что песней можно плакать, кричать и даже... петь, я узнал значительно позднее, когда появилось, что кричать и петь самому. Тогда я начал становиться «потомушником».
И уж не в том ли заключалась причина нашумевших на стыке 70-х и 80-х «наездов» Луферова на Дольского, что Виктор интуитивно чувствовал, что они из разных «команд»; что Дольский во многом «дляшен»?
Композитор в авторской песне
В наших смешных спорах о том, как понимать определение «авторская песня» и какую песню считать «авторской», временами, как здрасьте, повторяются следующие заявления:
— «Авторская» — это песня, у которой есть автор;
– «Авторская» песня — это у которой автором слов и музыки, а еще лучше и исполнителем является один и тот же человек;
– … и т. п.
Но тогда непонятно, на каком основании мы считаем «своими» А. Дулова, В. Евушкину, С. Никитина, В. Берковского...
Думаю, что роль композитора в авторской песне не только правомерна, но и весьма высока. Но при одном условии: если считать «авторской» ту «композиторскую» работу, в результате которой возникает безусловное и уникальное слияние текста и музыки, рождающее новое качество. Качество, соизмеримое с качеством уникальной личности. Или, иными словами, дающее супераддитивный эффект, эффект сверхсложения составляющих. Этот результат невозможно измерить, но статистика экспертных оценок, скорее всего, даст совокупное определение. Испытание песни на разрыв музыки и слов может привести к трем результатам. Первое: после «снятия» музыки со стиха последний «вздыхает с облегчением». Значит, имеет место явная творческая неудача: музыка деструктивна по отношению к тексту, действует на него разрушающе, угнетающе... Второе: при «снятии» или «надевании» музыки вновь ничего особенного не происходит. Скорее всего, в этом случае музыка не имеет к стиху особого отношения, индифферентна к нему. Действует принцип «на любой вопрос — любой ответ». Третье: потеряв музыку, стих «чувствует себя сиротой». Значит, контакт состоялся; автор музыки оказался конгениален автору стиха. Это, пожалуй, и можно считать настоящим соавторством, а сделанную работу — авторской песней. Единственной и неповторимой.
Видимо, есть три варианта успеха. Первый — когда автор музыки, как по системе Станиславского, вживается в имидж автора стиха, растворяется в нем. Скорее, эта работа сродни актерской; ее характер более технический, ремесленнический и тем интересен довольно ограниченно. Ибо само лицедейство по своей природе сверхсервильно: «чего изволите?». Пожалуй, эта область творчества соотносится с «творческой» же песней и интересна на уровне «спорта высших достижений». Один из корифеев такого гениального суперремесленничества, а пожалуй, скорее, мастерства, — С. Никитин.
Второй вариант — случай естественного внутреннего сродства авторов слов и музыки. Редкий и почти клинический.
Третий — наиболее типичный и интересный именно в аспекте «личностной» песни. Будущий автор музыки «западает» на стих. Носит его в себе. Долго. Осваивает. Присваивает как часть своей жизни, своего внутреннего мира. При этом стих может «перевариться», измениться до неузнаваемости, во всяком случае, в интонации и даже трактовке. Матерая личность потребителя «подминает» его под себя и впоследствии использует не как суверенную вещь, а как средство самовыражения, говоря вроде бы чужими (но уже не чуждыми) словами и, безусловно, своей музыкой. Со своими интонациями. Это и будет авторство.
То есть, можно говорить о феномене авторизации материала, ресурса песни.
Как пример — две трактовки стихов Ю. Левитанского «Я, побывавший там...» — В. Кабанова и В. Мищука.
Раз речь идет о композиторской работе, это как раз о «музыкальном интонировании» поэтической речи в самом продвинутом его виде. Ибо странно было бы всерьез считать композитором человека, кладущего чужие стихи на стереотипные музыкальные «болванки». Даже случаи парадоксальные, когда креатор возлагает чужие стихи на чужую музыку другого автора, лучше проводить по статье «компиляция». У меня была песня на стихи Ильфа и Петрова и музыку Бетховена, но это была шутка, и я о ней широко не распространяюсь, типа не пою.
А мы немного поговорим о роли музыки в АП, ибо это важно в свете нового понимания, что такое авторская песня.
Вернемся к формулировке Окуджавы: «думающая песня для думающих людей». Т.е. информация к размышлению. Бесспорно, проще ее запрятать в стихи. Но не только. У музыки возможности и результаты бывают поистине поразительными.
Начнем все же с безымянной компиляции, приведенной в качестве примера В. Фрумкиным на семинаре в Петушках. Слова «ТУ-104 — самый лучший самолет» на мелодию траурного марша Шопена. Музыка начисто перечеркивает рекламу, я бы сказал, убивает ее и заколачивает крышку ее гроба, ибо в их контрапункте является более сильным участником: Шопен вписан в нашу жизнь как один из ее культурных знаков, в то время как самолет — штука неведомая, сомнительная, может, и небезопасная. А тут как раз Шопен… Понятно, что слова рекламы без музыки — вообще ничто в плане песни. Ну, лучший он, этот ТУ. А может, и нет. Песня же стала классикой, в том числе и как «идиотентест», как сказали бы немцы, — тест на чувство юмора, интеллект. Хотя в словах самих по себе нет ничего смешного, а в музыке и подавно. Только в совокупности. В возникшем новом качестве.
Распространенным способом увеличения информации с помощью музыки является музыкальная стилизация. Звуки никитинского «Сонета № 90» на Шекспира погружают нас в атмосферу старой Британии. Еще хитрее устроена песня «Иерусалим» Веры и Нины Вотинцевых. Там запев идет на европейскую средневековую музыку, а припев — на иудейскую, но так они непротиворечивы, так незаметно перетекают друг в друга, что перехода и не замечаешь. Самое любопытное, что у сестриц это получилось подсознательно, что говорит об их глубоком включении в музыкальные культуры разных времен и народов. И еще, пожалуй, о том, что они просто талантливы.
Еще один мощный творческий прием — цитирование, в данном случае музыкальное. В лихие времена, когда не все можно сказать словами, музыкальные отсылы делают песню более откровенной и притом труднонаказуемой. Так, в «Песенке ведьм» на стихи М. Светлова С. Никитин вставил музыкальную фразу «Широка страна моя родная», правда, в миноре. Ну, очень большая появилась информация к размышлению!
У Ольги Чикиной в пронзительно-бомжовой песне на словах «Я сижу на корточках посреди вокзала…» звучит мелодия американской, кажется, железнодорожной колыбельной, известной нам с русским текстом «Синий-синий иней лег на провода». Как говорили советские идеологи, «два мира — две судьбы». Понятно, что эту отсылку надо еще уловить, сложить с текстом и осмыслить. Как сказал бы Жванецкий, «для знатоков штучка». Для людей знающих и думающих.
Вот, кстати, пример эстетского изыска в «личностной» песне, где творческая находка, будучи сама по себе очень мощной, работает на личностную задачу, стоит на втором плане.
Чикина — «полный» автор, но от этого ее композиторская удача меньше не становится.
Нельзя не упомянуть и еще одной ипостаси, в которой может выступать композитор в АП. Если вспомнить одну из родовых черт этого жанра — неподцензурность песни, то станет ясно, что она невозможна без неподцензурности авторской позиции. Более того, это свойство может проявляться даже тогда, когда текстовый ресурс вполне легитимен.
В советские времена под запрет попадали песни разных авторов музыки на стихи, например, Р. Бернса, только что официально изданные, вроде «За тех, кто далеко, мы пьем…». Илью Ченцова КГБ «доставало» за цикл его песен на Беранже («Господин Искариотов», «Вино в тюрьме…»). А в 1976 г. девятисотместный зал минского политеха встретил овацией его песню на стихи Пушкина «Не дай мне Бог сойти с ума…». Песня «всего-то» оказалась в нужное время в нужном месте: как раз тогда наши газеты отбрехивались от буржуазной пропаганды, твердившей, что в СССР диссидентов держат в «психушках».
Исполнитель в авторской песне
А что же исполнительство? Прижились в сферах АП «как свои» (надеюсь, из дальнейшего текста станет ясно, что действительно «свои») Д. Дихтер, Б. Рысев, Л. Чебоксарова, Е. Фрайтор… Несмотря на популярное представление, что авторская песня — это когда «всё сам» — и слова, и музыку, и «поговорить», т.е. спеть, — присутствие «чистых» исполнителей не оспаривается. Не рассматривается как криминал и когда автор (С. Никитин, А. Медведенко, Ю. Устинов) поет чужие песни. В чем дело?
Покопаемся в исполнительстве.
Исполнитель может выступать в различных ипостасях. В одном случае это миссионер, культуртрегер, где-то услышавший хорошую песню и, перенесший ее в новое место, пытающийся обратить слушателя «в ее веру». Как вариант — компьютер, справочник, просто накапливающий информацию. Присутствие персоны самого исполнителя в этом случае значения не имеет: его дело — воспроизвести «текст слов и музыки».
Исполнитель может выступать в роли презентатора. Это выступатель, концертный деятель. Он имеет представление об исполнительском мастерстве и законах сцены. Масштабности личности, самобытности от него не требуется. Его функция — взять песенку, придать ей товарный вид, как это делают тупейные художники (при этом песни разных авторов могут выглядеть одинаково, не иметь никакого отношения к личности и жизни исполнителя, но должны соответствовать торговым стандартам — требованиям сцены и публики), и вынести на люди. Здесь он обязан осмыслить и мобилизовать ресурс песни, чтобы добиться хотя бы среднего успеха у средней аудитории.
Исполнитель может быть хранителем персонифицированной (в данном случае — чужой) информации, живым магнитофончиком, звук в звук, оттенок в оттенок запоминающим авторское исполнение. В этом случае исполнительская индивидуальность, в частности, какая бы то ни было рефлексия вообще неуместна и вредна. Очень «повезло» Е. Чулкову, буквальному исполнителю песен Высоцкого, с его портретным сходством с В.С. Впечатление жутче, чем в музее восковых фигур.
Но, пожалуй, чаще всего встречаются граммофончики, музыкальные автоматы, создающие фон в компаниях и на биваках. От них не требуется ни верности трансляции, ни мастерства — только минимум обаяния и уместности. Плюс физическая выносливость.
Наконец, исполнитель может быть самим собой, Личностью с большой буквы. В этом случае ресурс песни ему нужен для актуализации себя; для своего собственного разговора с аудиторией. Это и есть авторский случай в исполнительстве. В ходе подобной акции происходит новая авторизация оригинальной, первокреаторской трактовки произведения, как и в композиторском случае, пусть даже «с точностью до наоборот». И такого рода явление имеет право на существование, если оно получилось убедительным, цельным, неподдельным…
Неслучайно в АП исполнителей такого рода исчезающе мало: как только человек начинает ощущать собственную личину и при этом обретает дар речи, он принимается говорить своими словами, становясь автором. Среди примеров позднего «прорезания» автора в исполнителе — Александр Медведенко (Днепропетровск), Леонид Альтшулер (Тула).
Явление авторизации наводит на мысль о существовании авторизационного ресурса песни, способности ее быть истолкованной, исполненной по-разному.
На одном из конкурсов «Второго канала» Грушинского фестиваля москвич Р. Костин стал лауреатом как исполнитель с песней Визбора про речной трамвай. Он создал неожиданный лирический образ, в корне отличный от авторского. При этом настолько заразил меня этой песней, что я «списал слова» и выучил ее для себя. По ходу дела я уперся в одну из строчек текста, на мой взгляд, во многом определяющую всю песню, которую Родион, видимо, либо не понял по молодости, либо проигнорировал, что, на мой взгляд, было формально некорректно. Именно «пропуск» этой строчки и развязал ему руки. Но с учетом этой строчки, увы, вариантов трактовки и имиджа не оставалось — только авторские. Как в том анекдоте: как ни собирай эту детскую кроватку, — всё станковый пулемет получается. Вот и весь ресурс, если строго!
Так или иначе, мощного исполнителя-авторизатора можно считать автором — фигурой центральной в АП.
Было бы неправильно не сказать несколько слов о роли исполнительской группы (дуэта, трио, ансамбля) в авторской песне.
Конечно, с позиции «личностной» песни интерес представляют группы с «человеческим лицом». Есть разные вариации на эту тему. Одна из них — случай, когда группа наделена свойствами (и предстает перед нами в облике) «совокупной личности» со своим имиджем, характером и т.п. Примерами такой «мультиперсоны» могут служить питерский квартет «С перцем» или казанский ансамбль «Аэлита».
Другой вариант — тип «змея Горыныча», чуда о нескольких головах, когда группа является собранием нескольких разных (каждая — по-своему яркая, не похожая на других) личностей, как это бывало в некоторых составах питерского ансамбля «Краски».
Возможен смешанный вариант, как в случае с ансамблем «Гармония» из Заводоуковска Тюменской области. Это вполне «мультиперсона», немного эксцентричная и озорная. Но при необходимости она распадается на отдельных персонажей, каждый из которых суверенен и по‑своему интересен.
Но бывают случаи, когда к лику АП причисляются не обладающие (или обладающие в малой степени) подобными признаками группы, такие, как казанский «Уленшпигель». Это типичная «творческая» группа, и по задачам, и по стилистике довольно далеко отстоящая (отошедшая) от АП. «Машинка» для демонстрации творческих решений. Правда, все же несколько «очеловеченная».
В чем же тут дело? Видимо, в том, что в силу сложившихся обстоятельств такие группы эксплуатируют структуры КСП (залы, аудиторию, систему ее оповещения), что чаще всего гораздо выгодней и продуктивней, чем в шоу-бизнесе. Очень сильно сбивает с толку то, что в таких группах значительная часть состава — выходцы из КСП, «бывший наш народ». Подробнее об этом — дальше, в разговоре об аберрациях.
Жюри в авторской песне.
Несмотря на то, что, по компетентному мнению поэта Б. Чичибабина, любые конкурсы в искусстве безнравственны, на определенном (не самом высоком) уровне они, увы, неизбежны: приходится элементарно «фильтровать базар» — отсеивать кучу ерунды, выискивая что-либо стоящее.
Как формируются наши судейские бригады?
Процент поэтов: надо кому-то оценивать тексты.
Процент композиторов — аналогично.
Иногда — актеры, режиссеры.
Процент местной администрации, чтоб ей не обидно было.
Кто-нибудь от клуба — для общего надзора.
Любим сажать в жюри именитых бардов. Уж они-то знают, как писать песни!
Да, Кукин знает, как писать песни Кукина, но вряд ли что скажет про Никитина. И оба они не в курсе секретов творчества Пупкина, который завтра станет главным классиком.
Вечный председатель всего и вся А. Городницкий во всех интервью повторяет, что после их поколения в АП практически никто не пришел. Что может искать человек с такой установкой?
Приходилось наблюдать, как сплоченная группа известных бардов на всесоюзных фестивалях «режет» самых талантливых (но не самых голосистых: их не зарежешь!): зачем плодить себе конкурентов на и без того мизерном поле?
И — «разъемность» суждений о целостном из уст поэтов и композиторов.
А кто видел в жюри культурологов, критиков?
А часто ли подбираем команду на основе единства концептуальных взглядов?
Вот и сидят у нас лебеди, раки и щуки в бореньях: один — за попсу, другой — за театр…
Самое интересное, что даже «личностники» не всегда готовы отстаивать интересы своего «цеха»: не готовы поддерживать тихих, неярких, не техничных. Казалось бы, они правы: в разговоре барда с аудиторией должна участвовать его фактура. Ладно. Какая фактура у Вихорева? А ведь это он в качестве преджюри первого тура «Петаккорда» зарубал себе подобных на основе вышеприведенного резона. А у Окуджавы? Да, запоминающийся голос и весьма пунктирный артистизм. Мэтр просто пропевает свои тексты. Д. Дихтер справедливо негодует:
— Ну, что он делает? Кто ж так поет о таких вещах? Всё ж теряется!
На то он и Дихтер, чтоб вскрывать тайные пласты. И в этом его личностный ресурс.
А Окуджава — конечно, неплохо бы ему быть артистичным, как С. Никитин. Ну да что ж теперь!
Отсюда и странный для традиций работы наших жюри вывод: у барда, который автор-«личностник», надо обсуждать ресурс песен!
Наши жюри умеют абстрагироваться от подачи и копаться в гольном ресурсе?
Ближайшее окружение
Если вдруг решить, что в характеристиках песен и персон вышеупомянутых потоков присутствует некая логика, т.е., например, «личностная» песня должна быть нонконформна, конкретна и интеллектуальна, а «массовая» — примитивна, малотехнична и сервильна (и т.д.)…
…и если представить себе некую плоскость, основным свойством которой была бы принадлежность каждой ее точки вышеописанной логической системе...
...тогда окажется, что есть, по крайней мере, несколько разновидностей песен, не лежащих в этой плоскости.
Скорее всего, не все эти песни можно и нужно причислять к лику авторских. Среди них, правда, может встречаться бардовская классика. А может попадаться махровый «блатняк», да мало ли что! Вся страна пела как блатную песню Г. Горбовского «Когда качаются фонарики ночные...», а она оказалась бардовской стилизацией. Есть среди них и то, что принадлежит массиву т.н. «советской» песни, но, как мы помним, немало такого рода опусов ходило среди туристов наравне с песнями Городницкого или Клячкина.
Попытаемся дать хотя бы краткие социокультурные характеристики некоторых разновидностей песен, невзирая на степень их «бардовства».
1. «Корпоративная» («цеховая», «кружковая») и «функциональная» песня.
«Вожатская», «орлятская», «афганская», «чеченская», «революционная», «ролевая», «студенческая», «биофаковская», «стройотрядовская», «геологическая», «туристская»...
У меня, воспитанного в том числе и кафедрой научного коммунизма с ее представлениями о диалектике, все время было чувство некоторого подвоха: столь крайностными по своим свойствам оказались «массовая» и «личностная» песни, что не могли они в чем-то не сомкнуться. Сомкнуться они не сомкнулись, но между ними оказалось эта странная разновидность, часть свойств которой характерна для «попсы», а часть — для «личностной» песни. Вот так: резко и никаких промежутков.
«Корпоративная» песня рождается и живет в кругах (сферах, сообществах), для которых характерен конкретный, особый вид деятельности, особая обстановка. Например, война в Чечне. Когда группа занята какой-то совместной напряженной работой, в процессе которой сплачивается, у нее возникает необходимость в самоидентификации, в эксклюзивных внутригрупповых атрибутах или, как их называют психологи, «центрах объединения». Ими могут быть особый сленг, место сбора, значки и символические изображения, легенды… Одним из таких «центров» часто оказывается песня.
По-настоящему она близка и понятна только людям, побывавшим либо в этой, либо в аналогичной обстановке, то есть глубоко контекстна по определению и не лишена некоторой конкретики. По этим признакам она напоминает «личностную». Более того, изъятая из контекста, она выглядит странно и непонятно, теряя свои смыслы и краски. Если «личностную» песню в подобном случае спасает нестандартность песенной речи, литературность, «корпоративная», лишенная всего этого, оказывается неинтересной и может показаться не имеющей особой ценности. Кроме того, «корпоративная» песня обязаны быть доступной интеллекту любого члена корпорации, то есть достаточно лапидарной, примитивной. Чаще всего она состоит из единственного, «назывного» понятийного слоя. Если в ней поется, что «мама мыла раму», это означает ровно то, что мама мыла раму. Она похожа на газету, более того, районную или заводскую многотиражку. Образный строй ее часто безыскусен, язык использует типовые блоки. Это вполне «попса». Большинство «корпоративных» песен сделаны на низком техническом уровне, да это и понятно: авторы-то из «массы»!
В то же время живут они, авторы, не в безвоздушном пространстве, и стилистика песни может отражать и эстетику среды, и дух эпохи. При этом, однако, «корпоративная» песня не «видит» изменчивости внешней моды, нечувствительна, вызывающе безразлична к смене времен и нравов. Она такая, какая есть, абсолютно нонконформная, и это вполне роднит ее с «личностной». Можно сказать, что это плод реализации некоей совокупной личности, похожей и в то же время не похожей на другие.
По той же причине «корпоративная» песня «потомушна». Собственно, это главное ее свойство.
Написанная не просто очевидцем, но участником, «хозяином», она достоверна, искренна. Этим, безусловно, подкупает. Есть ощущение настоящего.
(О «хозяевах», «гостях» и прочих «прохожих» мы поговорим в следующем раздельчике этого текста.)
«Корпоративная» песня если и интересуется успехом, то исключительно в своей среде. Деятельностной, разумеется. Но в ней она на успех обречена. Безусловно, она имеет огромную социальную ценность. Наверное, и культурную, но не как произведение искусства, а как отражение одной из граней цивилизации. Мы с клубными детьми когда-то придумали такую игру: разбрасывали в траве спички, фантики от конфет, крышки от бутылок и прочую ерунду. Предлагалось описать внеземную цивилизацию, которая все это оставила. Такой «пикник на обочине».
Великий психологический, вернее даже, социально-психологический смысл продуцирования и потребления «корпоративных» песен заключается в реализации и демонстрации причастности индивида к своему клану, прикаянности, востребованности в жизни. Это, как правило, часть смысла жизни вообще. Здесь важен сам факт не-одиночества, а какой ресурс он использует, не так уж важно. Поэтому нередко каноническими, культовыми в тех или иных кругах становятся песни, заключающие в текстах полную бессмыслицу, не говоря уже о «нормальных» песнях, тематически, однако, не связанных с областью деятельности (например, чуть ниже — о студентах и мусульманском администраторе).
Конфликты между «корпоративной» и прочими разновидностями авторской или околоавторской песни носят странный характер: их представители говорят на разных языках. Например, адепты «афганской» корпорации не поймут, как можно не пускать на сцену песню, написанную людьми, которые за Родину кровь проливали, а хозяин сцены не понимает, как можно выпускать на публику такой примитив, да еще в столь неумелом исполнении. Скорее всего, даже будучи выпущенной на сцену, «корпоративная» песня рискует не попасть в резонанс с аудиторией: слишком неподходящий контекст.
Корпорация иногда напоминает «черную дыру» тем, что захватывает пролетающие мимо объекты, то есть песни, рожденные вне ее. Так, еще в давние времена в студенческой среде прижилась песня «В гареме нежится султан…». А корпорация лагерных пионеров и вожатых сделала одной из своих фирменных мою старую песенку про алые паруса. Эту же песню я обнаружил в сборнике дальневосточных мунистов (есть такая всемирная религиозная секта преподобного Муна, играющая свадьбы не менее как на 500 посадочных пар).
Шумел в свое время спор на тему «Что такое туристская песня». И звучали в нем столь же комичные, как и позднее в споре про авторскую («песня, у которой есть автор»), дефиниции — мол, «туристская» — это про романтическую переноску тяжестей на расстояние, костер, палатку, байдарку, дырявые носки и мужественную любимую, которая либо тащит и не пищит, либо ждет и не одобряет. Всё оказалось проще: это песня, которую поет турист. Правда, турист оказался не так уж прост и одинаков в самом себе: один ничтоже сумняшеся «хавает» про то, что «места мало в рюкзаке» или, лохмаче того, «Тещи, матери и жены, / Не горюйте, не грустите: / К вам вернутся робинзоны / С чемоданами открытий» (о подобных мерзостях — в следующем раздельчике). Другому подавай «Сигаретой опишу колечко…» или «Перевесь подальше ключи…», не имеющие к туризму ни малейшего формально смыслового отношения. Кончился спор, кажется, тем, что для надежности всё суммировали — и тут нагрянула новая вывеска («самодеятельная песня») и начались новые страсти.
Мы говорили о признаках подобия «корпоративной» песни двум крайностным разновидностям — «массовой» и «личностной». А как же «толкиенисты», «гусары» и прочие «ролевики»? Они же постоянно апеллируют к культуре, истории… Может, они отчасти эстеты? Нет, конечно: их отсылки к упомянутым материям используют очень узкие, специфические области, причем, по одной на корпорацию. Эта область истории и культуры — их «война» или «работа», их интерьер. Короче, деятельностная среда,пусть даже эфемерная, виртуальная... Апеллируя к элитарному литературному произведению, они умудряются быть однослойными, «одноразовыми», «простейшими», ибо — а игроки-то кто? То, что стороннее ухо может принять за интеллектуальную продвинутость, на деле оказывается контекстной нагруженностью.
Немногим лучше обстоит дело у ученых, например, биофаковцев МГУ и тамошних же физиков, известных как «Архимеды». Они действительно в массе своей более интеллектуальны, чем вожатые или солдаты. Но и их сленг — чаще всего рабочая терминология, контекстная жизненная реальность.
Вспоминается довоенная еще песенка — перетекстовка городской классики:
Крутится-вертится теодолит,
Крутится-вертится, лимбом скрипит,
Крутится-вертится, угол дает.
На две минуты он все-таки врет
Я микрометренный винт подвернул,
Я одним глазом в трубу заглянул.
Вижу: вдали, там, где липа цветет,
Девушка в беленьком платье идет.
Мигом влюбился я в девушку ту,
Отфокусировал в темпе трубу,
И любовался я девушкой той...
Жалко лишь только, что вниз головой!
Занятным видом корпорации является корпорация виртуальная. Это, например, круг лиц, живущих каждый своей жизнью, но причастных к какому-либо событию или персоне и включенных в контекст ее биографии и быта. Друзья, близкие. Такая корпорация время от времени продуцирует, к примеру, «датские» песни — написанные по случаю даты, например, юбилея означенной персоны.
Среди авторов «корпоративной» песни встречаются барды, но много и неизвестных героев. Так в наше время появляются «народные» песни.
Огромно количество «цеховых» перетекстовок («Там, где снег тропинки заметает...», тот же «Теодолит»).
Пара слов о «функциональной» песне. Она по многим параметрам напоминает «корпоративную», но объединяет не людей клана, а «группу товарищей» («по жизни» принадлежащих самым разным группам), занятых неким всеобще-понятным делом, традиционным для большей части нации. То есть это атрибут народной традиции для конкретного вида деятельности, конкретной ситуации.
Например, встретились геолог, пионервожатый, студент и топ-модель (интересно, есть у топ-моделей «свои» песни, или там такой серпентарий, что кроме марша Шопена ничто более не «проходит»?) — собрались за столом выпить и немного закусить. Выпили и запели «Однажды морем я плыла…» или «Шумел камыш…» — то, что мы называем застольной песней. Причем тут капитан морского лайнера и беременнность по неосторожности, не скажет никто. Разве что заметит, что надо либо меньше пить, либо обильнее закусывать. Но любой угадает, что, если эта компания залезет в кузов грузовика ГАЗ-51 и поедет осваивать целину, из кузова донесется «Едут новоселы по земле целинной…», или «Под крылом самолета о чем-то поет…» или «Приходит время, с юга птицы прилетают…», ибо всё это «оралки» (не поймите превратно), в смысле, их можно петь громко, перекрывая шум мотора. А о чем — дело десятое.
Но вернемся ненадолго к «корпоративной» песне. Новелла Матвеева сделала ценнейшее наблюдение, смысл которого вот в чем: люди «от сохи», от профессии, никогда не поют о том, как им трудно, страшно и т.п. Не рвут на груди тельняшки и не делают квадратные глаза. Не услышишь от них «Держись, геолог, крепись, геолог!». Как правило, они говорят о своей работе сдержанно, с достоинством, а иногда иронично или просто весело. Даже среди песен людей, чья работа связана с кровью и потерями, можно угадать, насколько близок был автор к эпицентру событий.
Вспомним песни о войне, которая «ВОВ», — «Темную ночь», «Землянку», «В лесу прифронтовом». Война шла долго, люди на ней жили, и песни были живые (да, их писали столичные поэты и композиторы, но половина поэтов служила военкорами). И сравним это с картонным «Днем Победы». О таких подделках — наша следующая глава.
И никогда, никогда «человек корпорации» не скажет: «Мы — турррысты» или «Я ветру и солнцу брат»!
2. «Прикладная», «заказная», «тематическая», «притворная» песня.
На первый взгляд — родная сестра «корпоративной». На второй и все последующие — полная противоположность.
Похожа тем, что тоже бывает «афганской», «казацкой», «геологицкой», «туристской».
Но, в отличие от «корпоративной», написана не «своим», «внутренним» человеком, а «внешним». Человек со стороны пишет для (про) геологов, моряков, бухгалтеров. Почему? Есть заказ. Или угадывается социальное ожидание, наличие поля реализации.
Короче, «прикладная» песня пишется «гостем», а то и вовсе «прохожим». И это еще не худший вариант. Представим себе, как сидит поэт-песельник посреди безденежья, листает справочник профессий, натыкается на строку «моряк-подводник» и понимает, что тут давно никто не бывал. Равно как и он сам. Но это делу не помеха, ибо выручает общая начитанность-наслышанность. Возникает глоссарий: «давление», «дифферент», «корма», «перископ», «волна». Ну, и — псевдосленг: «ребята», «травить» и пр.
И мир узнает, что лодка сильным давлением сжата, что дан приказ: дифферент на корму! Разумеется, это означает, что скоро ребята в перископе увидят волну. И хотя рифмовать «корму» и «волну» можно только с голодухи, общая натаска не подводит, и песня остается с человеком. Более того, фальшь и неискренность, как правило, несколько компенсируются гладким общехудожественным (литературно-музыкально-техническим) уровнем, ибо ваяет «прилагательную» песнь человек, как правило, творчески профпригодный, то есть, специально приспособленный («музыка Союза композиторов, стихи Союза писателей»). Так, в 60—70-х годах весомую часть лучших «советских» песен составляли творения Пахмутовой на ст. Гребенникова и Добронравова, на две трети «прикладные», если не «заказные». Ими и комсомольско-строительный, и таежно-геологический, и военно-подводный, и пионерско-орлятский люд был надежно обслужен и утешен.
«Прикладная» песня пишется исключительно в расчете на успех, но он приходит не всегда. Как правило, подобная песнь успешна в среде таких же зевак, каковым является по отношению к среде-адресату, «таргет-группе» сам создатель. «Казацкие» песни Розенбаума поет весь бывший Советский Союз, а настоящие казаки обижаются: пишет, мол, незнамо что; жизни нашей не ведает. Встречаются подобные отзывы альпинистов на песни Высоцкого к фильму «Вертикаль». У В.С. вообще много чего написано «на тему». И быть бы ему куда более в сем неуспешным, если бы он на самом деле не использовал атрибутику и возможности «прикладываемой» среды для решения глубоко личных, а вообще говоря, общечеловеческих задач.
«Прикладная» песня в сочетании с феноменальным визборовским талантом «гостя», едва отличимого порой от «хозяина», породила целый жанр «песни-репортажа». Правда, по большому счету, кроме Визбора, никто в нем так и не преуспел, но территория очерчена, возможности ясны — дерзайте, кто может!
Вот, между прочим, два варианта движения «прикладной» песни к аудитории: либо она написана человеком, находящимся вне среды-адресата и направлена на нее (хотя и не только), либо написана резидентом, т.е. человеком, сидящим внутри среды, репортером, «засланным казачком», делающим свое «прикладное» дело, а для кого — видно будет.
Интересно, что, попадая в среду КСП, «прикладная» песня может подвергаться определенной авторизации (в традициях жанра), что делает ее не сразу отличной от авторской.
Сервильность «прикладной» песни огромна, причем не только по отношению к среде, но едва ли не больше по отношению к возможному широкому общественному заказчику. Иной раз песня выходит (делается) «квази-прикладной», как, например, «Держись, геолог, крепись, геолог...» или «Заправлены в планшеты космические карты...». В середине 60-х геологи, а тем более космонавты, имели в обществе огромный рейтинг, и все, что с ними связывалось, было обречено на удачу. Появилось известное количество песен, от которых у самих геологов и космонавтов, наверное, сводило челюсти, до такой степени это был наглый кич. На «пипл хавал» с восторгом, денежки капали, песня лилась рекой.
Тем не менее, общедоступность «прикладной» песни не является ее огульным признаком. Можно представить себе ситуацию, когда автор, заигрывая с философами или физиками-ядерщиками, способен создать столь «высоколобое» творение, что сами обитатели среды могли бы позавидовать его крутизне и навороченности.
Все же «прикладная» песня заметно менее конкретна и, тем более, личностна, чем «личностная» или «корпоративная». С «творческой» ее роднит изначальное выполнение рабочей задачи, заказа, но явного эстетского изыска она, как правило, лишена во имя демократичности. То же и с конкретикой: автору текста приходится балансировать между средой и остальным, более многочисленным миром, «фильтруя базар» — выбирая термины, по возможности, общедоступные.
Таким образом, «прикладная» песня компромиссна, хотя при малейшей возможности нахально мимикрирует под «авторскую» или «корпоративную».
Авторы ее почти всегда известны. Перетекстовок исчезающе мало. Много стилизации или псевдостилизации; существует, например, целое искусственное направление, вызванное к жизни спросом на романтику, — «пиратская» песня.
О песнях, написанных «для», «про» или «от имени» «корпорации» есть интересные мысли у Н. Матвеевой. Она говорит, что человек, реально занимающийся пусть даже трудным и опасным делом, никогда не будет писать о нем (о своем труде) и о себе в нем натужно, надрывно; никого не будет стращать. И уж тем более не будет обозначать себя как человека данной «корпорации» (мы — пираты; мы — геологи и т.п.).
Просто несколько примеров.
Вот (порой не ведая, что творит) пишет пафосный гость-репортер:
А человек, сидящий верхом на турбине,
Капитан ВВС Донцов,
Он — памятник ныне, он — память отныне,
И орден, в конце концов.
И ночных полетов руководитель
Стал кричать в синеву:
«Войдите в вираж! В пике войдите!
Но помнить — внизу живут!»
Внушает! Или вот:
Быть может, на каком борту пожар,
Пробоина в корме острей ножа?
А может быть, арктические льды
Корабль не выпускают из беды?
Мурашки по коже!
Но вот он подольше побыл внутри среды, сросся с ней — и даже о самом серьезном говорит спокойно, с доброй иронией и даже как бы обиняком:
Вот и все приключенье. Да и вспомнить — чего там?
Пароходик прошлепал, волнишка прошла.
Но вздохнул очень странно командир вертолета,
Философски заметив: «Вот такие дела!».
Вот еще. Сравним:
Беги вперед, беги, стальная пехота —
Двадцать два гвардейца и их командир.
Драконовским огнем ревут пулеметы,
Охрана в укрепленьях предмостных сидит.
Да нет, она бежит! В рассветном тумане
Грохочут по настилу ее сапоги,
И мост теперь уж наш! Гвардейцы, вниманье, —
С двух сторон враги, с двух сторон враги!
И это:
Мы это дело разом увидали —
Как роты две поднялись из земли
И рукава по локоть закатали,
И к нам с Виталий Палычем пошли.
Не сравнить!
Еще пример «прикладухи». Юрий Кукин «на голубом глазу» рассказывает, как, став популярным у туристов, сочинил для них песню.
Привожу текст почти полностью, за исключением повтора.
Говоришь, чтоб остался я,
чтоб опять не скитался я,
чтоб восходы с закатами
наблюдал из окна.
А мне б дороги далекие
и маршруты нелегкие,
да и песня в дороге мне,
словно воздух, нужна.
Чтобы жить километрами,
а не квадратными метрами.
Холод, дождь, мошкара, жара —
не такой уж пустяк.
И чтоб устать от усталости,
а не от собственной старости,
и грустить об оставшихся,
о себе не грустя.
Пусть лесною Венерою
пихта лапкой по нервам бьет,
не на выставках — на небе
изучать колера.
И чтоб таежные запахи,
а не комнаты затхлые,
и не жизнь в кабаках — рукав
прожигать у костра.
А ты твердишь, чтоб остался я…
Что бросается в глаза? «Политучебность» текста: расхожим (порочным, разумеется) ценностям сидяги-мещанина противопоставляются расхожие же (правильные) установки бродяги-туриста. Текст на 90% «сочинябелен»: любой более-менее матерый «поэт-песельник», не обязательно былинный Ильярезник, способен сесть за стол и, крякнув, минут за сорок изваять нечто аналогичное. Разве что предварительно погрузившись в проблему на материале однотемной «советской» песни про то, что места мало в рюкзаке. Общую картину слегка разнообразят лесная Венера да опаленный рукав. Остальное достаточно тошнотворно, канонично (дороги — далекие, маршруты — нелегкие), подарочно-наборно (песня, оставшиеся, ментально замшелая любимая женщина, которая твердит…). Все это венчается рифмовкой метров и километров. Где мой любимый поэт Кукин?
Остается думать, что здесь его талант реализовался в другом. Он прекрасно понял, как надо лепить песенки под заказ (не обязательно полученный из добрых рук: заказы, как и идеи, витают в воздухе). Это подтверждается его блистательным и довольно известным рассказом, как он написал шлягер (известную песенку с рефреном «и сама не понимаю, почему»). Кукин четко сформулировал законы сочинения попсовой песни и сделал полноценный продукт.
В «прикладной» песне зачастую заложен исполнительский ресурс, как правило, с атрибутами среды. Псевдопиратская часто предполагает изображение бандитского свиста и хора грубых мужских голосов; псевдотуристская — имидж рубахи-парня а ля Олег Анофриев.
Таким образом, в отличие от «корпоративной», резко раскиданной между полярными «массовой» и «личностной», «прикладная» как бы жмется к серединке наших графиков, захватывая признаки «творческой» и «актерской». Порой она пытается выглядеть «святее папы римского», если «папой» считать «корпоративную», — настолько «прикладная» внешне бывает ярче. Сравним «Служили два товарища — ага!» и «Но от тайги до британских морей...»!
А все потому, что функции у них в корне разные.
В талантливых образцах (Ю. Ким, «Ах, бедный мой Томми!» или песни к фильму «Бумбараш») «прикладная» (по генезису) песня сливается с творческой, приближаясь при этом к «личностной» и «корпоративной» одновременно (по достоверности). В этом случае атрибуты среды, как правило, не педалируются, что создает ощущение непретенциозности.
3. «Протоличностная» песня.
Для краткости будем называть ее «протопесня». Более удачного, сочетающего точность и благозвучность, названия пока подобрать не удалось.
Да это и впрямь «пред»-, «до»-песня, до-«личностная», т.е. песня человека, еще не отделившегося от стаи, стада, но уже рвущегося что-то сказать.
Она примитивна по технике, газетна, крупноблочна по образам (вся на расхожих образцах, штампах), попсова. В тексте все сказано. Как в «массовой». Автор известен, но безлик, неотличим от сотен таких же.
Она по-своему личностна, «потомушна», несервильна, искренна, и только что типовая, потому не авторская.
От «корпоративной» отличается тем, что написана человеком единичным, хотя он может и принадлежать корпорации. «Корпоративная», как правило, исполнена чувством сопричастности стае; «протопесня», как и «личностная», пишется в поисках себя.
Нам идти, нам идти
Большие переходы,
А вам нести, вам нести
Разлуки и невзгоды!
Это ранний В. Вихорев.
Вот так мне шагать сквозь разлуки и встречи
И боль расставания прятать в глазах.
Но память, но память, схвативши за плечи,
Заставит не раз оглянуться назад.
А это — ранний А. Крупп. В обеих песнях о разлуке говорится словом «разлука».
Потом они оба, и Крупп, и Вихорев, станут писать настоящие авторские песни.
Правда, «вырастают» далеко не все.
4. Шансон, шлягер.
Шансон сбивает с панталыку: вроде все похоже на авторскую песню, и все же что-то не так.
Он может исполняться под простую гитару. Он так же далек от официоза, как и АП. По языку часто ближе к разговорному (вплоть до сленга), чем литературному (как «советская» песня). И по музыке, как правило, непритязателен. Так же часто цепляет пограничные субкультуры (блатняк, рок).
Но самое удивительное и обескураживающее, пожалуй, то, что в обеих сферах позиционируются одни и те же персоны (Митяев, Гарин, Третьяков, Дудкина, Розенбаум, Трофим, Шаов) и даже с одним и тем же репертуаром, что и дает основания путать жанры и обзывать чужими именами.
А так ли уж это важно? Есть ли разница, или все эти условности — дань клановым традициям?
Смею предположить, что разница есть, причем весьма существенная, и лежит она в плоскости не столько жанрово-призначной, сколько ценностной. А с ценностями связаны, как мы уже видели, и приоритеты в потребностях, и цели-задачи, и как следствие многие характеристики.
Давайте поставим умозрительный эксперимент. Это нам ничего не будет стоить; мы просто вспомним аналогичные случаи. Представим себе, что Олег Митяев поет «Лето — это маленькая жизнь». Или Окуджава — «Из окон корочкой…». В двух ситуациях. Первая — камерный зал. Публика обращена в слух, вдумывается, сопереживает. Во втором случае — бард-кафе. Слушание вполуха, звяканье вилок железных, разговоры, тщательное пережевывание пищи, употребление алкогольных напитков внутрь.
Не будем вдаваться, как в «Гнезде-глухаре » оказался Булат Шалвович: раз он на это пошел, значит, ему так надо. Важнее другое: поищем десять отличий. Или три.
Во-первых, аудитория. В концерте — та, что пришла к автору, прежде всего, человеку, поэту, мыслителю. Она готова работать. Это тот самый собеседник. В кафе публика жаждет перекусить и развлечься. Отвиснуть. Оттянуться. Будто о шансоне писал М. Анчаров:
Поют под севрюгу
И под сациви,
Называют стихами
Любую муть,
Поют под анчоусы
И под цимес,
Разинут хайла —
Потом глотнут.
Вспоминается американский таможенно-пограничный прикол: там въезжающие музыканты, дирижеры, актеры обзываются не этими словами, а одним термином за все, про все — «развлекатель». Кафешный пипл пришел поглазеть на артиста. Он слушает не столько текст, сколько саунд, и здесь уместны оркестровки, ибо информация со слов ловится вполсилы, а вакуум чем-то забить надо.
Во-вторых, выступатель. Мы привыкли, что «личностная» АП суть стриптиз. Выступая, автор (исполнитель) подключает свою частную жизнь, «прайвеси», и это едва ли не важнее всего остального, ибо остальное — как в других жанрах, если не хуже. И «обнажается» он сам. Страшно это? Не страшнее, чем в бане, где все такие же: слушатель тоже «обнажается», адекватно выдавая свои эмоции. Выступатель-шансонье, если он не эксгибиционист в степени извращенца, «раздевает» не себя, а куклу Барби, похожую на него самого. Как это у него выходит? А очень просто: он отключает свое личное, отстраняется. Он работает, как работает стриптизер, у которого дома может наличествовать семья, и в ней все в порядке.
Иными словами, в первом случае слушатель пришел в храм, он готов напрячься и вправе требовать от выступающего такого же напряжения, а заодно честности, искренности, достоверности. Тянет на лихое слово «истинное». Во втором случае толпа требует хлеба и зрелищ, а выступатель вправе лицедействовать. В плане истинности тут ничего быть не может; наоборот, лицедейство как таковое ложно. В этом случае никто никого ничем не обязывает, не напрягает. Напряжение касается лишь техники исполнения, а эта сторона медали для АП не является характерной на родовом, жанровом уровне.
Вот мы и увидели, как сказывается ценностная разница двух случаев «ресурса в акции» и так же — «субъекта в реализации». Ситуация, задачи, публика, атмосфера; в итоге, например, — что уместно, а что — нет… При такой реализации даже «потомушная» песня исполняется «для того, чтобы…». И т.д.
Короче, ценности и еще раз ценности.
Здесь, пожалуй, можно немного развлечься. Процитируем фрагмент из книги И. Соколовой:
«Прижился на российской почве и другой (первый — «барды» — В.Л.) иноязычный термин, ставший в последнее время очень популярным. Мы имеем в виду так называемый «русский шансон», наджанровое образование, собравшее под своей крышей представителей разных песенных направлений: например, Высоцкого, Галича, а иногда даже и Визбора, и Окуджаву — с М. Гулько и Л. Успенской, М. Кругом и С. Трофимовым (Трофимом). А основой «русского шансона» стало то, что можно назвать «музыкой таксистов» [Крылов], или, как ее чаще называют, — «ресторанной», «кабацкой»: песни А. Северного, М. Шуфутинского, М. Звездинского, В. Токарева. В «русскошансонное» объединение попали и А. Новиков с А. Розенбаумом. Все вышеперечисленное, вкупе с некоторыми включениями рок- и поп-музыки звучит на радиостанции «Шансон».
Не права тут, сдается мне, И. Соколова. Не «наджанровое» образование шансон. Он эксплуатирует песенные ресурсы («Сигарету» Круппа, «Гостиницу» Кукина), а порой и самих субъектов АП, но он их не купил в собственность на исключительных правах.
Шансон — близкий родственник «массовой» АП и совсем близкий — «эстрадной». В этом смысле он «съедает» немалую толику пространства «массовой» АП, перемещая часть аудитории в свои апартаменты. Это легко ему удается, так как он еще более оголтелый, агрессивный (пассионарный?), циничный, еще более беззастенчиво заигрывающий с публикой, бьющий на жалость и другие чувства, которые обнажаются у слегка расслабленного (расплавленного) «электората». Эти волосатые брюнеты-шансонье, бритые всегда неделю назад, почему-то через одного плачут. Взрослый дядя, бас с песочком, а — рыдает. Кто его обидел? Никто: таковы правила игры, одна из личин эстетики жанра.
Вот, кстати, пример сравнительной крутизны шансона и нашей старой доброй КСПшной «массовки». Заметим, что сравнение идет на поле творчества одного и того же автора.
Русскоязычный телевизионный журнал «Арена» (Германия), № 6, 02.02 — 08.02.

4. Рецензия Б. Кузьминского на концерт, посвященный дню рождения В. Высоцкого, в Кремлевском дворце (6000 посадочных мест). Участники — А. Маршал, «Д-р Ватсон», Б. Хмельницкий, Н. Бабкина, «Чай вдвоем», Ю. Началова с Д. Ланским, М. Хлебникова, «Динамит», Д. Гурцкая, пионерский отряд «Непоседы», Жасмин, «Дюна», И. Резник («в длинном белом сюртуке прочитал чудовищно плохое стихотворение с фразами вроде «Он презирал бы масс-культуру» или «Поэт страны, певец свободы, шли за которым всей Москвой»), И. Аллегрова, Г. Лепс…
«Могучий голос Лепса проникал в каждый уголок гигантского зала и заставлял публику задерживать дыхание. Естественно, артист сорвал овацию, превысившую все вместе взятые аплодисменты всем остальным участникам концерта.
Концерт завершился несколькими песнями в исполнении шеренги бардов, называющих себя «Проект «Песни Нашего Века». После выступления Лепса смотреть на эту самодеятельность было даже немного стыдно. Публика потянулась из зала».
Опять кстати — о шеренге бардов (ах, Булат Шалвович, на кого же Вы нас покинули?).
В Самаре для оказания ритуальных услуг Грушинскому фестивалю оргкомитет его создал группу громко и гладко поющих и играющих юношей и девушек всех возрастов, включая предпенсионный. На 29-м фестивале, режиссером которого был ставший уже легендарным М. Вейцкин, знаменитых бардов в одиночку на плот уже не выпускали, а только в окружении этой группы товарищей — «Самарских бардов». Поэтому разглядеть того или иного отца жанра в бинокль еще можно было, но расслышать — никак. Авторская песня оказалась лишена едва ли не главного — неповторимого голоса барда. Представить себе, что еще живы Визбор, Клячкин, Галич — и у всех у них среднестатистический голос «Самарского барда»!
И еще несколько слов о шансоне, конкретно — о грани, разделяющей его и «массовую» песню.
Шансон родился в кабаке и для кабака. Он камерен по своей изначальной природе. В этом смысле он более интимен и пронзителен, что сильно приближает его к «личностной» песне — потому на этом поле так много «ягод» с АП (если в ней не разбираться).
Нужна поистине российская путаница в головах наших менеджеров, а точнее, жанровое невежество, чтобы проводить концерты шансона в многотысячных залах. А что происходит с шансоном в них? Да он становится просто попсой! Если в «гнезде глухаря» бард может не напрягаться, не утрировать дикцию и голосовую энергетику, то избежать этого на большой сцене невозможно. Если в ресторане еще позволительно петь под одну гитару, то стадион требует аппаратуры и группы поддержки.
Вот и рождаются у нас жанровые уроды — поп-шансонные «Самарские барды» и «Песни нашего века». Достаточно обратить внимание на подбор репертуара (что вошло, а лучше — что не вошло и войти не могло ни при каких обстоятельствах); посмотреть, как «сделаны» «Из окон корочкой…» и «Перекаты», как становится ясно, для кого это предназначено.
И никаких кабаков: в зале на сто человек эта популяция не прокормится!
полностью статья здесь
http://alural.narod.ru/berg-png/Zhanry_i_zennosti.htm